0
0
Археологические находки в Салехарде «расскажут» ученым, кем были древние жители Арктики
Ученые из Югры благодаря гранту изучат находки из древнего некрополя в Салехарде
Ученые из Югры в этом году получили поддержку от Фонда президентских грантов, благодаря чему намерены досконально погрузиться в историю древнего некрополя, обнаруженного в Салехарде. Чему посвящен проект, какие результаты появились по итогам раскопок на территории Обдорского острога в 2025 году, какую роль сыграла барка в строительстве Васильевской церкви и зачем археологи пишут сказки? Об этом в пресс-центре «Север-Пресса» рассказали директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ Олег Кардаш и PR-менеджер АНО «Институт археологии Севера», младший научный сотрудник СурГУ Александр Кардаш.
Содержание
- 01:14 Ученые считают могильник в Салехарде неординарным объектом
- 09:06 Гипотеза о количестве захоронений в древнем некрополе
- 15:36 В какой период некрополь перестал функционировать?
- 20:34 Про предков коренных народов и первых салехардцев
- 25:47 Как продвигается проект по исторической живописи и графике
- 31:03 Почему искусственный интеллект не помощник для археологов
- 34:49 Про результаты исследований Обдорского острога
- 38:10 Как воссоздают обскую барку и чем она важна
- 41:25 О важности Васильевской церкви для Обдорска
- 47:42 Зачем археологи создают сказки для детей
- 01:00:22 Про запрос на познавательные квесты
Ученые считают могильник в Салехарде неординарным объектом
Олег Кардаш, директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ:
01:14 Буквально в середине июня огласили результаты конкурса Фонда президентских грантов. Мы подписали грантовое соглашение, которое послужило началом работ по новому проекту, который я бы назвал «Первые салехардцы: кто они?». Проект основан на реальных событиях раскопок 2025 года. В процессе исследований на Обдорском холме, проходивших в рамках реновации музейно-архитектурного комплекса «Обдорский острог», нами раскопано порядка 30 захоронений возрастом 5000 лет — могильник «Салехард 5». Мы открыли совершенно неординарный археологический объект не только для Севера, но и для всей Евразийской Арктики, и не только для нее. На какой бы артефакт мы ни обратили внимание, от него сразу же веет какой-то особой неординарностью. К примеру, не то, чтобы керамических горшков того времени раньше не было — они известны, но здесь мы столкнулись с уникальными формами, которых ранее никогда не находили на Севере. Это сосуды с двумя горловинами, очень похожие на чайники, только с двумя носиками. Такими еще были русские умывальники в XVIII–XIX веках. Вот примерно такие же керамические сосуды появились здесь. Мы нашли две штуки. Коллеги, которые занимаются изучением данной эпохи, например в Скандинавии, в Беломорье, на Кольском полуострове, отметили, что никогда в жизни такого не видели, у них ничего такого нет. Может быть, это предметы с юга.
По проекту у нас предусмотрен целый комплекс исследовательских работ: реставрация сосудов, их 3D-моделирование, изучение антропологических останков. В частности, у нас осталось некоторое количество зубов, и по ним одонтологи смогут установить не только возраст погребенных, но и принадлежность к тому или иному антропологическому типу. Изучение изотопов стронция позволяет определить, откуда эти люди пришли или родились ли они здесь, на месте. Также мы планируем точно выяснить, в какое время и как функционировал этот могильник. Мы собрали очень много угля и получим не только радиоуглеродные, но и дендрохронологические даты. Наши красноярские коллеги-дендрохронологи уже освоили технологии изучения древесно-кольцевых структур по маленьким уголечкам. Их данные в сравнении с ямальской шкалой, выстроенной уральскими исследователями — дендрохронологами и помогут до года определить этот возраст. Сейчас у нас есть пара радиоуглеродных дат — 4,5–4,8 тысячи лет назад. Однако буквально в этом году мы на конференции по междисциплинарным исследованиям в Екатеринбурге общались с дендрохронологами, и сейчас идет кропотливейшая международная работа по калибровке изотопного анализа углерода–14, его корреляции с ямальской дендрохронологической шкалой, которая считается базовой. Японские коллеги решили продатировать через одно древесно-кольцевое кольцо и откалибровать определение радиоуглеродного возраста. Это важный момент, потому что он связан с разработкой методик глобального моделирования климатических условий, глобального прогнозирования. В этом все заинтересованы, поскольку на сегодняшний день существующие модели не работают, и без палеоматериалов их работоспособность проверить невозможно. Ошибки радиоуглеродного возраста достигают 400–500 лет, поэтому точные даты установить сложно. Были получены дендрохронологические материалы в большом количестве и, основываясь на них, можно будет эти даты уточнить.
Гипотеза о количестве захоронений в древнем некрополе
Олег Кардаш, директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ:
09:06 У нас было много разных раскопов: и старые поисково-разведочные, и новые — и мы понимаем, что это сплошное могильное поле размером примерно два гектара. Оно идет непрерывно от стрелки мыса, включая городской сад, и, возможно, уходит дальше, точно не берусь сказать. Наша тюменская коллега Ольга Пошехонова работала в 2024 году на берегу на небольшом раскопе. У нее нет ни одной могилы, но была не менее интересная находка — остатки жилища того времени, которое стояло у самого края берега. Это очень важный показатель, потому что нигде больше, на других площадях, жилищ нет. Объединяя эти данные, мы можем констатировать, что это был целый некрополь, где жило специально обученное жреческое население. Оно занималось исполнением погребальной обрядности для большого количества окружающих общин, которые приезжали именно сюда специально для захоронения. Сложно представить, чтобы такое могильное поле сформировала какая-то одна родовая община.
Действовал некрополь, скорее всего, в течение не одной сотни лет. На площади в 2–2,5 гектара было захоронено от 600 до 900 человек. Понятно, что мои гипотезы — это не истина в последней инстанции. Это предположения на основании фактического материала, которым мы сейчас владеем. При этом помимо могил у нас там есть еще и канава, в которой был тот же инвентарь, что и в захоронениях: длиннющая, около 10 метров, с берестой, охрой, камушками, стрелами, горшками. Все то же самое, что и в могилах, только нет ни одного человека. Поясню, почему мы путаемся в количестве могил. Например, мы откопали деревянный котлован метр на два. Стены у него были покрашены охрой, но он совершенно пустой. Зато выкопали яму, а там сделано было перекрытие, на которое положили кучу камушков, поставили красивый сосуд с двумя антропоморфными мордочками, а потом все засыпали курганчиком. И это не все: далее поставили еще какое-то керамическое блюдо, наложили сырых костей, опять засыпали, а на самом верху стояла какая-то деревянная или берестяная емкость, заполненная плотной кальцинированной костью. И все это еще засыпано и полностью перекрыто углистым слоем. Возможно, там горел гигантский костер, где все сжигалось. Что это за ритуал? Никто никогда ничего такого не находил. Есть могильные ямы вообще без ничего. Вскрываем, полтора метра прокопали, а там только остатки охры — и все. На все возникшие вопросы мы и попытаемся ответить в результате грантового проекта. Почему также нужна реставрация сосудов, 3D-моделирование? Благодаря этому у нас появится основа для создания некоего VR-сюжета, чтобы можно было в каких-то элементах воссоздать погребальную обрядность.
В какой период некрополь перестал функционировать?
Олег Кардаш, директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ:
15:36 Мы это попытаемся выяснить, но это был относительно узкий промежуток времени, 300–400 лет. Вообще, этой культуре вряд ли более 500 лет, но самое важное, что она сформировалась именно здесь. Она имеет связь со всеми культурами эпохи раннего металла более южных территорий и, в первую очередь, горного Урала. Они как минимум были связаны или наследили на территории горного среднего Урала. Это так называемая уральская наскальная живопись, которая тоже выполнена охрой и ровно в то же самое время — энеолита. Также нас интересует формирование планировочной структуры некрополя. Это одна из наших задач, потому что раскопки проводились в разных частях, и, возможно, только спустя год мы сложим целостную картину. Есть еще интересные моменты. К примеру, как ориентировали людей? Их ориентировали по ходу Солнца: по числам можно вычислить каждую могилу, исходя из его хода в летне-осенний период. Солнце здесь движется под строго определенным углом. Как только начинаем соотносить ориентировку могил с этим углом, сразу становится понятно, что захоронения были либо во второй половине августа, либо в конце сентября — начале октября. Ни зимой, ни в начале лета захоронить физически не могли, приходилось бы прорываться сквозь мерзлый слой. Вариативность при этом очень высокая. В некоторых случаях удалось зафиксировать могильные шесты — их втыкали прямо в яму между саркофагом (деревянным или берестяным) и кромкой. Любой шест отбрасывает тень, возможно, ориентировались по ней и выкапывали котлован. В целом есть расположение параллельными рядами, и есть весьма хаотичное, но как-то закольцованное. Планировка однозначно существовала — это не просто «пришли, где захотели, похоронили». И у нас есть шанс маленькими частями что-то воссоздать и погрузиться в образ мышления древних салехардцев, впервые организовавших здесь поселение и создавших эту интересную культуру.
Про предков коренных народов и первых салехардцев
Олег Кардаш, директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ:
20:34 С очень большим трудом. Прямых связей не ищите на Севере. Я могу, конечно, рассказать краткий курс расселения азиатских народов по территории севера Евразии, но для этого лучше выделить отдельную передачу. В целом нам примерно известно, как и когда происходило расселение человека на Крайнем Севере — были разные варианты, в том числе проходные. То, что сейчас фиксируется по этнографии: например, в Ямало-Ненецком автономном округе на реке Таз живут селькупы, есть и несколько кетов, хотя основная территория проживания кетов — рядом, на Енисее. При этом селькупы по языку — самодийцы, то есть в языковом плане у них есть родство с ненцами. Кеты к этой группе не относятся. Антропологически селькупы и кеты составляют единое целое, а вот языки принадлежат к разным группам. При этом российские кеты по культуре — ближайшие родственники североамериканских чероки. С антропологией тут сложнее: общие предки кетов и чероки формировались на Саян-Алтае очень давно и с тех пор сильно разошлись в своем расселении, сохранив лишь отдельные элементы. Где в то время жили первые салехардцы? Буквально на соседнем мысу есть материал точно такой же, так что, возможно, кто-то жил рядом, а может быть, могильник распространяется и дальше. Сейчас точно ничего утверждать нельзя. При этом там тоже нашли идентичный горшок и точно такие же наконечники стрел. Но прямо сейчас сделать выводы невозможно: для этого нужны долгие исследования. Для примера — русский город Мангазея: вместе с Георгием Визгаловым на досуге посчитали, сколько лет потребуется, чтобы раскопать ее целиком и полностью, — примерно 120–150 лет. Это пять поколений. Поэтому важно погружать в работу молодежь, чтобы она работала в будущем.
Как продвигается проект по исторической живописи и графике
Олег Кардаш, директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ:
25:47 Скажу несколько слов про историческую живопись и графику. Попытки привлечь художников к этой работе не всегда были удачными. Единственный по-настоящему успешный пример — Александр Кухтерин. Он был одержим идеей участия в Мангазейской экспедиции и глубоко в нее погрузился. При этом его постоянно «терроризировал» Георгий Петрович Визгалов рисованием археологических предметов. В итоге Кухтерин нарисовал несколько тысяч артефактов и настолько отработал графику, что теперь, по сути, может рисовать практически с закрытыми глазами. Все отмечают: графические работы Кухтерина достигли очень высокого уровня. Это хорошо видно по книгам — в основе всей его техники лежало рисование обычных артефактов. Кухтерин занимается этим уже четверть века, продолжает развиваться и все глубже погружается в тему, хотя не все у него получается. Но когда начинаешь работать с молодыми художниками, сталкиваешься с проблемой: «Я — художник, я так вижу». Настоять, заставить или хотя бы мотивировать художника изображать вещи так, как их видят исследователи, — задача непростая. На это уходят годы, а порой и десятилетия. Второй раз нам повезло — появилась Лена Следь, выпускница Академии Штиглица. Она художник и реставратор монументальной живописи, сейчас занимается реставрацией храмов в Санкт-Петербурге. Полтора года мы вместе с ней постепенно воссоздаем облик Обдорска. Не скажу, что все идеально, но результат очень близок к реальности — с учетом археологических материалов. При этом возникает масса нюансов: многое утрачено безвозвратно, и воспроизвести это можно, только если есть полное представление о предмете. Для художника многие вещи становятся откровением. Например, как выглядела ненецкая нарта? Далеко не каждый художник это знает. Где вообще можно увидеть ненецкие нарты? Разве что в Музейно-выставочном комплексе имени Шемановского или в Музее этнографии в Санкт-Петербурге — да и то не всегда именно те, что нужны. Да, какие-то изображения есть в интернете, но это зачастую плохие фотографии. А если начинаешь изучать детали — сразу сталкиваешься с вопросом: как это выглядело в XVIII веке? Получается, чтобы нарисовать картину прошлого, нужно провести целое художественно-изобразительное исследование, изучить огромный пласт сопутствующих данных. Цель — воссоздать картину максимально приближенно к реальности, хотя бы на 70%.
Почему искусственный интеллект не помощник для археологов
Олег Кардаш, директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ:
31:03 Искусственный интеллект нужно обучать точно так же, как и живого художника: разницы между искусственным и естественным интеллектом в этом плане нет — оба требуют обучения. Лена Следь отлично рисует и прекрасно владеет графическими приемами. Но сразу нужного результата не получается — ни у человека, ни у ИИ. Искусственный интеллект способен нарисовать лишь то, что уже заложено в его программе: по сути, это просто алгоритм. Мы с Леной много работаем над рисунками и графическими моделями керамической посуды — это уже определенный шаг вперед. Также активно сотрудничали с Кухтериным: он создавал множество рисунков, реконструирующих быт людей каменного века. И здесь возникает глобальная проблема: о людях каменного века у нас крайне мало данных. Более-менее известен лишь один — его нашли в Альпах, возраст около 5000 лет. На него сейчас и ориентируются, других сопоставимых вариантов практически нет. У нас есть несколько погребений, по которым можно воссоздать отдельные предметы, например, костяные, каменные и шиферные подвески. Все это нужно собрать воедино, провести художественно-аналитическое исследование. Проблема в том, что полноценных образцов почти нет. А если у искусственного интеллекта нет образца, он нарисует что угодно, и это будет совсем не то, что нужно. Он похож на студента, который на экзамене обязательно что-то ответит, но это будет совершенно не то, что нужно. Поэтому с ИИ можно работать только как с инструментом — обрабатывать отдельные мелкие детали. Александр Кардаш, например, умеет «оживлять» картинки и хорошо понимает, как работать с нейросетями; у него есть соответствующий опыт.
В Китае ИИ активно используют: туда загрузили огромный массив изобразительного искусства, обучили модель — и теперь она отлично воспроизводит сюжеты, связанные с китайской культурой. Но если попросить ее изобразить древних салехардцев, она не сделает этого корректно: скорее всего, выдаст что-то «китайское». Нужен ли такой результат? Поэтому мы сотрудничаем с IT-специалистами и сейчас находимся на этапе разработки специального софта: он позволит обучать искусственный интеллект нужным нам задачам. В нашем случае с Крайним Севером нынешний ИИ как плохой студент — его надо учить.
Про результаты исследований Обдорского острога
Олег Кардаш, директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ:
34:49 За последние два года — с конца 2024-го по 2025-й, плюс уже полгода 2026-го — под моим научным руководством и под руководством Георгия Петровича Визгалова реализуются пять грантовых проектов. Два из них финансируются за счет грантов губернатора Ямала, три — за счет Фонда президентских грантов. Два проекта идут один за другим: «Обдорский острог» и «Васильевская церковь Обдорского острога». Они напрямую связаны с раскопками на Обдорском холме: именно в ходе работ мы обнаружили острожную стену и смогли ее датировать. Это стена постройки 1754 года. Древесину для нее рубили в 1752–1753 годах — на это ушло два года. Кроме того, мы нашли траншею предыдущей крепости 1731 года с остатками сгоревшего основания. Теперь у нас есть четкие подтверждения: это действительно крепость, и ее параметры полностью соответствуют документу 1754 года об укреплении Обдорского острога — тому самому, который приводит Герасимов в своей книге. Выяснилось, что крепость увеличилась в размерах на несколько саженей. Есть предположение, что в промежутке между 1743–1745 и 1750 годами она частично горела или подгорела — но это пока не факт: нужно искать дополнительные документы. Изменение размеров — это предмет дальнейшей работы историков. Мы завершили 3D-реконструкцию и сейчас сосредоточились на воссоздании первой миссионерской Васильевской церкви в рамках проекта, поддержанного грантом губернатора Ямала. Работаем строго по документу: учитываем предписание о покупке барки в Березове, ее доставке сюда, разборке, подъеме на гору и строительстве церкви. Процесс еще не закончен, но работа идет.
Как воссоздают обскую барку и чем она важна
Олег Кардаш, директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ:
38:10 В ходе раскопок обнаружены детали судна — сейчас мы их реконструируем. Опираясь на чертежи и найденные элементы, воссоздаем ту самую барку, из которой могла быть построена церковь. Сейчас мы точно уверены: для строительства хватило бы одной полноценной десятисаженной барки. Во всех документах есть жалобы на то, что церковь большая, невозможно протопить: «Дров не хватает, на севере построили большую церковь — никак не мощно протопить». Даже предлагали поставить голландскую печку. Барка здесь — не просто стройматериал, а, по сути, форма его доставки. Весь Салехард строился из привозной древесины, и обская барка была специально приспособлена для этого: ее конструкция и форма служили упаковкой для стройматериала, который везли вместе с грузом. Барку строили не для судоходства — ее быстро разбирали и использовали в строительстве.
Раньше подобных реконструкций не делали. Барки известны по чертежам — в том числе времен Екатерины II, когда пытались унифицировать дощаники и барки, чтобы избежать обмана при расчете стоимости строительства. Но особого успеха это не принесло. Обская барка, которую делали в Тюмени, имела свои особенности. До сих пор эту разновидность судна никто не реконструировал — макета нет, есть лишь условные небольшие модели, созданные по архангельским, европейским, волжским образцам. Мы же опираемся на реальный материал, найденный при раскопках, а также на графику и рисунки XIX века. Выполнены обмерные чертежи деталей, все параметры вычислены и собраны в единую конструкцию. Теперь мы можем представить эту специфическую барку — ту самую, из которой на протяжении нескольких столетий строился Салехард. Она становится не только строительным элементом, но и своего рода основой, связанной с началом православия непосредственно в Салехарде.
О важности Васильевской церкви для Обдорска
Олег Кардаш, директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ:
41:25 Это была первая церковь Салехарда — миссионерская Васильевская. Ее появление связано с деятельностью Филофея Лещинского, которого за двадцать лет до этого, около 1718 года, остяки Тайшины даже на берег не пустили. А потом началось просвещение, крещение, и в итоге построили миссионерскую церковь — задача колоссальной важности. До этого в Обдорском городке стоял русский гарнизон, несли службу казаки, работали таможенная служба и пункт ясачного сбора. Но это было место временного пребывания: постоянного строительства не вели, а обряды проводили в домашних условиях. Появление миссионерского храма дало начало крещения коренных народов (остяков, самоедов). В Мангазее храмы уже были, а Обдорский острог служил лишь пунктом ясачного сбора и таможенной заставой — он не считался местом полноценной жизни. Именно здесь началось совместное проживание русских и остяков. Уже в 1751 году церковь освятили, а в 1770-м внутри построили придел Николая Чудотворца — чтобы и русские могли служить в этом же храме. Так начал складываться духовный и хозяйственный симбиоз. Через несколько десятилетий, в конце XVIII века, острог упразднили, убрали ясачный сбор, ввели новую систему налогообложения — и на этом месте возникло русское село Обдорское. Важно, что это была уже не просто соседская близость, а настоящая интеграция коренного и русского населения. С этого времени коренные малочисленные народы становятся полноценными гражданами Российской империи. Хотя формально действовало «Положение об инородцах», именно тогда запустился процесс обретения гражданских прав — во многом благодаря единству в вере: одно дело, когда ты «инородец» некультурный, а другое, когда ты «брат или сестра во Христе». Это был важнейший шаг, повлиявший и на повседневность, и на праздники, и на общее чувство общности. При этом двоеверие никуда не делось — ни у коренных народов, ни у русских. Даже в православной Мангазее у северного промыслового населения мы находим элементы обрядов: и елку под пол складывали, и воск закатывали, ставили фигурки зайца под печкой и так далее. В итоге все это сложилось в ту самую модель сосуществования, которая в конечном счете привела к формированию современного Салехарда. Ключевую роль сыграл, в частности, Василий Тайшин-Мурзин: он принял крещение в Тобольске и добился строительства миссионерской церкви. С появлением храма начало формироваться поселение, а вместе с ним — и интеграция сообществ. Именно этот симбиоз и заложил основы современного Салехарда: обжитая территория постепенно трансформировалась. То, что мы видим в XXI веке, — прямое следствие тех процессов.
Зачем археологи создают сказки для детей
Александр Кардаш, PR-менеджер АНО «Институт археологии Севера», младший научный сотрудник СурГУ:
47:42 Проект археологических сказок — это попытка перевести научные знания на понятный людям язык. У ученых, глубоко погруженных в науку, нередко возникает мысль, что все вокруг и так все понимают, поэтому не нужно тратить силы на перевод информации в доступную форму. Но это не так — особенно в археологии, где накоплен огромный массив данных, который почти не превращается в медиапродукты. А ведь это важный культурный капитал региона, часть локальной истории: людям стоит знать, что происходило на земле, где они живут. Именно из этой потребности и вырос проект. Несколько лет назад был запущен проект «Археологи — школьникам Югры»: в нем пытались рассказывать ученикам младших классов о региональной и первобытной истории. Проект реализовали, но результат оказался далек от желаемого: оказалось, что адаптировать научный материал без больших временных затрат практически невозможно. Возникла мысль упаковать знания в учебные пособия — но это решает проблему только для школьников. А как донести знания до тех, кто даже не умеет читать? При этом формировать представление о региональной истории и культурном наследии можно с самого раннего возраста. В ходе работы над «Археологами — школьникам Югры» выяснилось еще одно затруднение: воспитатели не занимаются адаптацией материала — они получают уже готовый контент и занимаются его распространением. Кроме того, одни только слова без иллюстраций почти ничего не дают. Поэтому решили «упаковать» знания иначе: главным переводчиком здесь становится сам нарратив — простая история, пропущенная через человеческий опыт. Например, история о какой-нибудь находке превращается в сюжет — и уже через него ребенок воспринимает материал. Над такими сюжетами работала целая команда специалистов: подбирали понятные формулировки, привлекали художников. Концептуально проект выстроили как многоканальную подачу информации. Физическая книга здесь — это своего рода якорь, точка входа в более широкий медиапродукт. К книге прилагается AR-приложение: его можно скачать по ссылке в конце издания. Ребенок с помощью телефона или планшета может посмотреть сюжеты в VR-формате — в 3D, со звуком. Сейчас дополнительно разрабатывается веб-версия: она нужна, потому что не у всех есть доступ к бумажной книге (ограничен тираж, есть проблемы с доступностью). Веб-версия озвучена, поддерживает несколько языков — ее можно использовать, например, для изучения языка или включать на уроках: учитель запускает материал на интерактивной доске, картинки двигаются, идет рассказ. Кроме того, сейчас в разработке находится мультфильм по сюжету книги — он тоже ориентирован на детей с преобладающим аудиовизуальным восприятием. При этом книга — не развлекательный или коммерческий продукт и не туристический сувенир: это образовательный материал для самых маленьких. Он рассчитан на разные способы организации уроков по региональной истории. У преподавателей обычно мало времени: много бумажной работы, сложно интегрировать что-то новое. Проект дает возможность даже в короткие свободные отрезки времени (например, в течение получаса) провести урок по региональной истории в любом удобном формате.
Про запрос на познавательные квесты
Олег Кардаш, директор АНО «Институт археологии Севера», ведущий научный сотрудник СурГУ:
01:00:22 Мы тестировали книгу на школьниках сельских поселений в рамках проекта «Археологи — школьникам Югры», так набирали опыт, общались и с учителями, и с детьми. Уже несколько лет команда последовательно преодолевает рубеж «ученые — детям»: донести академические знания до ребенка — задача крайне непростая. Важной вехой стала первая российская археологическая сказка и одновременно первая AR-книга в этом жанре. Это многоканальный продукт, рассчитанный на разные возрастные и психологические типы восприятия. Проект не остановился на одной книге: уже выпущено продолжение, запланированы третья книга и целая серия детского познавательно-развлекательного и образовательного контента. Есть и перспективы развития проекта. Во-первых, это игровой контент: сейчас во многих странах (в том числе в Китае и ОАЭ) заметно отторжение от «боевого» игрового контента и у детей, и у взрослых. Российские игровые клубы тоже фиксируют большой запрос на познавательные квесты. В итоге часть идей проекта со временем может воплотиться в игру. Во-вторых, отдельное направление — учебные пособия для школьных уроков. Практика показывает, что в школе с наглядными учебными материалами, кроме карт, ситуация довольно скудная: чаще всего ограничиваются показом готового фильма или вывешиванием карты. При этом современные образовательные стандарты (ФГОС) не препятствуют использованию учебных пособий, просто они слабо интегрированы в учебный процесс. Ключевая идея — начинать знакомство с историей (и с региональной, и с общечеловеческой) как можно раньше: уже с 2 лет, в детском саду. Если ждать до 5-го класса, момент упущен. При этом важно, чтобы контент был интересен не только детям, но и взрослым. Здесь помогает региональная привязка: жители Севера зачастую сами знают о локальной истории не так много, поэтому доступный, хорошо поданный материал будет интересен и им. Взрослые могут прочитать то, что не осилят дети, а потом пересказать это малышам — так формируется семейная линия передачи знаний.
На Ямале завершилась археологическая экспедиция, принесшая важное открытие: ученым удалось обнаружить Пантуев городок — одно из средневековых поселений XVI–XVII веков. Находка не только проливает свет на малоизвестные эпизоды освоения Севера, но и демонстрирует эффективность новой методики поиска археологических памятников.
Читайте «Север-Пресс» в мессенджере «Макс».
0
0
Теги: